Неточные совпадения
Я стоял против нее. Мы долго молчали; ее большие глаза, исполненные неизъяснимой грусти, казалось,
искали в моих что-нибудь похожее на надежду; ее бледные губы напрасно старались улыбнуться; ее нежные
руки, сложенные на коленах, были так худы и прозрачны, что мне стало жаль ее.
Приезд его на Кавказ — также следствие его романтического фанатизма: я уверен, что накануне отъезда из отцовской деревни он говорил с мрачным видом какой-нибудь хорошенькой соседке, что он едет не так, просто, служить, но что
ищет смерти, потому что… тут, он, верно, закрыл глаза
рукою и продолжал так: «Нет, вы (или ты) этого не должны знать! Ваша чистая душа содрогнется! Да и к чему? Что я для вас! Поймете ли вы меня?..» — и так далее.
И скатерть развернулася,
Откудова ни взялися
Две дюжие
руки:
Ведро вина поставили,
Горой наклали хлебушка
И спрятались опять.
Крестьяне подкрепилися.
Роман за караульного
Остался у ведра,
А прочие вмешалися
В толпу —
искать счастливого:
Им крепко захотелося
Скорей попасть домой…
Поверяя богу в теплой молитве свои чувства, она
искала и находила утешение; но иногда, в минуты слабости, которым мы все подвержены, когда лучшее утешение для человека доставляют слезы и участие живого существа, она клала себе на постель свою собачонку моську (которая лизала ее
руки, уставив на нее свои желтые глаза), говорила с ней и тихо плакала, лаская ее. Когда моська начинала жалобно выть, она старалась успокоить ее и говорила: «Полно, я и без тебя знаю, что скоро умру».
Надо было видеть, как одни, презирая опасность, подлезали под нее, другие перелезали через, а некоторые, особенно те, которые были с тяжестями, совершенно терялись и не знали, что делать: останавливались,
искали обхода, или ворочались назад, или по хворостинке добирались до моей
руки и, кажется, намеревались забраться под рукав моей курточки.
Первым движением она отдернула свою
руку от его влажной, с большими надутыми жилами
руки, которая
искала ее; но, видимо сделав над собой усилие, пожала его
руку.
«Варвара Андреевна, когда я был еще очень молод, я составил себе идеал женщины, которую я полюблю и которую я буду счастлив назвать своею женой. Я прожил длинную жизнь и теперь в первый раз встретил в вас то, чего
искал. Я люблю вас и предлагаю вам
руку».
Сдерживая на тугих вожжах фыркающую от нетерпения и просящую хода добрую лошадь, Левин оглядывался на сидевшего подле себя Ивана, не знавшего, что делать своими оставшимися без работы
руками, и беспрестанно прижимавшего свою рубашку, и
искал предлога для начала разговора с ним. Он хотел сказать, что напрасно Иван высоко подтянул чересседельню, но это было похоже на упрек, а ему хотелось любовного разговора. Другого же ничего ему не приходило в голову.
— Глупо! Не попал, — проговорил он, шаря
рукой за револьвером. Револьвер был подле него, — он
искал дальше. Продолжая
искать, он потянулся в другую сторону и, не в силах удержать равновесие, упал, истекая кровью.
— Да о чем мы? — сказал он, ужаснувшись пред выражением ее отчаянья и опять перегнувшись к ней и взяв ее
руку и целуя ее. — За что? Разве я
ищу развлечения вне дома? Разве я не избегаю общества женщин?
И как ни белы, как ни прекрасны ее обнаженные
руки, как ни красив весь ее полный стан, ее разгоряченное лицо из-за этих черных волос, он найдет еще лучше, как
ищет и находит мой отвратительный, жалкий и милый муж».
В эту минуту явилась необходимость посетить уборную, она помещалась в конце коридора, за кухней, рядом с комнатой для прислуги. Самгин
поискал в столовой свечу, не нашел и отправился, держа коробку спичек в
руках. В коридоре кто-то возился, сопел, и это было так неожиданно, что Самгин, уронив спички, крикнул...
Папироса погасла. Спички пропали куда-то. Он лениво
поискал их, не нашел и стал снимать ботинки, решив, что не пойдет в спальню: Варвара, наверное, еще не уснула, а слушать ее глупости противно. Держа ботинок в
руке, он вспомнил, что вот так же на этом месте сидел Кутузов.
«Это не самая плохая из историй борьбы королей с дворянством. Король и дворянство, — повторил он,
ища какой-то аналогии. — Завоевал трон, истребив лучших дворян. Тридцать лет царствовал. Держал в своих
руках судьбу Пушкина».
— Он, Зотов, был из эдаких, из чистоплотных, есть такие в купечестве нашем. Вроде Пилата они, все
ищут, какой бы водицей не токмо
руки, а вообще всю плоть свою омыть от грехов. А я как раз не люблю людей с устремлением к святости. Сам я — великий грешник, от юности прокопчен во грехе, меня, наверное, глубоко уважают все черти адовы. Люди не уважают. Я людей — тоже…
— Ты — усмехаешься. Понимаю, — ты где-то, там, — он помахал
рукою над головой своей. — Вознесся на высоты философические и — удовлетворен собой. А — вспомни-ко наше детство: тобой — восхищались, меня — обижали. Помнишь, как я завидовал вам, мешал играть,
искал копейку?
Рассказывая, он все время встряхивал головой, точно у него по енотовым волосам муха ползала. Замолчав и пристально глядя в лицо Самгина, он одной
рукой искал на диване фляжку, другой поглаживал шею, а схватив фляжку, бросил ее на колени Самгина.
Комната наполнилась непроницаемой тьмой, и Лидия исчезла в ней. Самгин, протянув
руки,
поискал ее, не нашел и зажег спичку.
Он сказал, что хочет видеть ее часто. Оправляя волосы, она подняла и задержала
руки над головой, шевеля пальцами так, точно больная
искала в воздухе, за что схватиться, прежде чем встать.
— Да, напечатал. Похваливают. А по-моему — ерунда! К тому же цензор или редактор поправили рукопись так, что смысл исчез, а скука — осталась. А рассказишко-то был написан именно против скуки. Ну, до свидания, мне — сюда! — сказал он, схватив
руку Самгина горячей
рукой. — Все — бегаю. Места себе
ищу, — был в Польше, в Германии, на Балканах, в Турции был, на Кавказе. Неинтересно. На Кавказе, пожалуй, всего интереснее.
Кабанов. Кулигин, надо, брат, бежать,
искать ее. Я, братец, знаешь, чего боюсь? Как бы она с тоски-то на себя
руки не наложила! Уж так тоскует, так тоскует, что ах! На нее-то глядя, сердце рвется. Чего ж вы смотрели-то? Давно ль она ушла-то?
Решились
искать помощи в самих себе — и для этого, ни больше ни меньше, положил адмирал построить судно собственными
руками с помощью, конечно, японских услуг, особенно по снабжению всем необходимым материалом: деревом, железом и проч. Плотники, столяры, кузнецы были свои: в команду всегда выбираются люди, знающие все необходимые в корабельном деле мастерства. Так и сделали. Через четыре месяца уже готова была шкуна, названная в память бухты, приютившей разбившихся плавателей, «Хеда».
Но я гулял по узкой тропинке между Европой и Китаем и видал, как сходятся две
руки: одна,
рука слепца,
ищет уловить протянутую ей
руку зрячего; я гулял между европейскими домами и китайскими хижинами, между кораблями и джонками, между христианскими церквами и кумирнями.
Тогда старший сказал: «И пословица говорит:
искать большого счастия — малое потерять; да еще: не сули журавля в небе, а дай синицу в
руки».
В старину был пастух; звали его Магнис. Пропала у Магниса овца. Он пошел в горы
искать. Пришел на одно место, где одни голые камни. Он пошел по этим камням и чувствует, что сапоги на нем прилипают к этим камням. Он потрогал
рукой — камни сухие и к рунам не липнут. Пошел опять — опять сапоги прилипают. Он сел, разулся, взял сапог в
руки и стал трогать им камни.
То же самое, впрочем, бывало, когда он говорил по-немецки, и при этом всегда махал
рукой пред лицом своим, как бы
ища ухватить потерянное словечко, и уж никто не мог бы принудить его продолжать начатую речь, прежде чем он не отыщет пропавшего слова.
Войдя к Федосье Марковне все в ту же кухню, причем «для сумления» она упросила Петра Ильича, чтобы позволил войти и дворнику, Петр Ильич начал ее расспрашивать и вмиг попал на самое главное: то есть что Дмитрий Федорович, убегая
искать Грушеньку, захватил из ступки пестик, а воротился уже без пестика, но с
руками окровавленными: «И кровь еще капала, так и каплет с них, так и каплет!» — восклицала Феня, очевидно сама создавшая этот ужасный факт в своем расстроенном воображении.
— Бывает в нощи. Видишь сии два сука? В нощи же и се Христос руце ко мне простирает и
руками теми
ищет меня, явно вижу и трепещу. Страшно, о страшно!
Он был в какой-то неразрешимой заботе, то вдруг протягивал
руку, чтоб поддержать изголовье гроба, и только мешал несущим, то забегал сбоку и
искал, где бы хоть тут пристроиться.
— Но ведь… говорил же он вам, почему
искал вашей
руки, что его привлекло к вам… что не было никого прекраснее, блистательнее…
И оба встали с места, оба бледные, стараясь не глядеть друг на друга. Она
искала, при слабом, проницавшем сквозь ветви лунном свете, свою мантилью.
Руки у ней дрожали и брали не то, что нужно. Она хваталась даже за ружье.
Три полотна переменил он и на четвертом нарисовал ту голову, которая снилась ему, голову Гектора и лицо Андромахи и ребенка. Но
рук не доделал: «Это последнее дело,
руки!» — думал он. Костюмы набросал наобум, кое-как, что наскоро прочел у Гомера: других источников под
рукой не было, а где их
искать и скоро ли найдешь?
Все это неслось у ней в голове, и она то хваталась опять за перо и бросала, то думала пойти сама, отыскать его, сказать ему все это, отвернуться и уйти — и она бралась за мантилью, за косынку, как, бывало, когда торопилась к обрыву. И теперь, как тогда,
руки напрасно
искали мантилью, косынку. Все выпадало из
рук, и она, обессиленная, садилась на диван и не знала, что делать.
В глазах был испуг и тревога. Она несколько раз трогала лоб
рукой и села было к столу, но в ту же минуту встала опять, быстро сдернула с плеч платок и бросила в угол за занавес, на постель, еще быстрее отворила шкаф, затворила опять,
ища чего-то глазами по стульям, на диване — и, не найдя, что ей нужно, села на стул, по-видимому, в изнеможении.
Мельком взглянув на пальто, попавшееся ей в
руку, она с досадой бросала его на пол и хватала другое, бросала опять попавшееся платье, другое, третье и
искала чего-то, перебирая одно за другим все, что висело в шкафе, и в то же время стараясь
рукой завязать косынку на голове.
Она в темноте
искала ступенек ногой — он шагнул из беседки прямо на землю, подал ей
руку и помог сойти.
— Ах, очень приятно! — сказал Марк, шаркая обеими туфлями и крепко тряся за
руку Райского, — я давно
искал случая услужить вам…
— Его близко тут прятался, — сказал Дерсу, указав
рукой в правую сторону. — Его долго тут стоял, когда наша там остановился, моя трубка
искал. Наша назад ходи, его тогда скоро прыгал. Посмотри, капитан, в следах воды еще нету…
Знала Вера Павловна, что это гадкое поветрие еще неотвратимо носится по городам и селам и хватает жертвы даже из самых заботливых
рук; — но ведь это еще плохое утешение, когда знаешь только, что «я в твоей беде не виновата, и ты, мой друг, в ней не виновата»; все-таки каждая из этих обыкновенных историй приносила Вере Павловне много огорчения, а еще гораздо больше дела: иногда нужно бывало
искать, чтобы помочь; чаще
искать не было нужды, надобно было только помогать: успокоить, восстановлять бодрость, восстановлять гордость, вразумлять, что «перестань плакать, — как перестанешь, так и не о чем будет плакать».
Он не пошел за ней, а прямо в кабинет; холодно, медленно осмотрел стол, место подле стола; да, уж он несколько дней ждал чего-нибудь подобного, разговора или письма, ну, вот оно, письмо, без адреса, но ее печать; ну, конечно, ведь она или
искала его, чтоб уничтожить, или только что бросила, нет,
искала: бумаги в беспорядке, но где ж ей било найти его, когда она, еще бросая его, была в такой судорожной тревоге, что оно, порывисто брошенное, как уголь, жегший
руку, проскользнуло через весь стол и упало на окно за столом.
Он долго не мог отыскать свою шляпу; хоть раз пять брал ее в
руки, но не видел, что берет ее. Он был как пьяный; наконец понял, что это под
рукою у него именно шляпа, которую он
ищет, вышел в переднюю, надел пальто; вот он уже подходит к воротам: «кто это бежит за мною? верно, Маша… верно с нею дурно!» Он обернулся — Вера Павловна бросилась ему на шею, обняла, крепко поцеловала.
Природа, как Суламита, стремится к жениху, тоскует о нем,
ищет его на стогнах, а когда находит, то блаженно изнемогает от любви: «Левая
рука его у меня под головой, а правая обнимает меня» (Песнь Песней. 8:3).
Помнил ли я ее? О да, я помнил ее! Я помнил, как, бывало, просыпаясь ночью, я
искал в темноте ее нежные
руки и крепко прижимался к ним, покрывая их поцелуями. Я помнил ее, когда она сидела больная перед открытым окном и грустно оглядывала чудную весеннюю картину, прощаясь с нею в последний год своей жизни.
Сокол поймал зайца. Царь отнял зайца и стал
искать воды, где бы напиться. В бугре царь нашел воду. Только она по капле капала. Вот царь достал чашу с седла и подставил под воду. Вода текла по капле, и когда чаша набралась полная, царь поднял ее ко рту и хотел пить. Вдруг сокол встрепенулся на
руке у царя, забил крыльями и выплеснул воду. Царь опять подставил чашу. Он долго ждал, пока она наберется вровень с краями, и опять, когда он стал подносить ее ко рту, сокол затрепыхался и разлил воду.
Тут я вспомнил про Бульку и пошел его
искать. Он полз мне навстречу и стонал. Я подошел к нему, присел и посмотрел его рану. У него был распорот живот и целый комок кишок из живота волочился по сухим листьям. Когда товарищи подошли ко мне, мы вправили Бульке кишки и зашили ему живот. Пока зашивали живот и прокалывали кожу, он все лизал мне
руки.
Узнав это, им стало совестно, что они дают воспитание сыну человека, не верящего ни по Лютеру, ни по Лойоле, и они принялись
искать средств, чтоб сбыть его с
рук.
«…Поймут ли, оценят ли грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего существования? А между тем наши страдания — почки, из которых разовьется их счастие. Поймут ли они, отчего мы лентяи,
ищем всяких наслаждений, пьем вино и прочее? Отчего
руки не подымаются на большой труд, отчего в минуту восторга не забываем тоски?.. Пусть же они остановятся с мыслью и с грустью перед камнями, под которыми мы уснем: мы заслужили их грусть!»
Удобовпечатлимые, искренно молодые, мы легко были подхвачены мощной волной его и рано переплыли тот рубеж, на котором останавливаются целые ряды людей, складывают
руки, идут назад или
ищут по сторонам броду — через море!
Так-то, Огарев,
рука в
руку входили мы с тобою в жизнь! Шли мы безбоязненно и гордо, не скупясь, отвечали всякому призыву, искренно отдавались всякому увлечению. Путь, нами избранный, был не легок, мы его не покидали ни разу; раненные, сломанные, мы шли, и нас никто не обгонял. Я дошел… не до цели, а до того места, где дорога идет под гору, и невольно
ищу твоей
руки, чтоб вместе выйти, чтоб пожать ее и сказать, грустно улыбаясь: «Вот и все!»
Сколько невинных жертв прошли его
руками, сколько погибли от невнимания, от рассеяния, оттого, что он занят был волокитством — и сколько, может, мрачных образов и тяжелых воспоминаний бродили в его голове и мучили его на том пароходе, где, преждевременно опустившийся и одряхлевший, он
искал в измене своей религии заступничества католической церкви с ее всепрощающими индульгенциями…